Первая революция в России. Петровы

Результат горек. К обороне красноярцы оказались не готовы. Ни провиантом, ни водою осажденные не запаслись. Продержавшись около недели, они вынуждены были сдаться на милость победителей.

Каратели образовали для побеждённых ощетинившийся штыками живой коридор от депо до тюрьмы. По нему сотни дружинников республики проследовали за высокие крепкие стены.

Но и там надежда не умерла. Дядя Сергей был соучастником побега из тюрьмы одного из руководителей Красноярской республики Бориса Шумяцкого. Из-за тесноты в тюремном дворе охранникам пришлось разрешить заключённым прогулки на тюремной площади. Охранников при этом отвлекли разговорами, а Шумяцкий в это время спокойно, как будто и не был арестован, перешёл площадь и скрылся за домами.

После такого смелого побега тюремный режим был ужесточён, ограничены были передачи заключённым. Сотни женщин осаждали тюремное здание, требуя принять у них продукты питания для мужей и сыновей. Но тюремные чиновники передачи принимать не спешили. А когда женщины подняли шум, можно сказать, осадили тюрьму, охранники вызвали на подмогу казаков. Те верхом на конях ворвались в женскую толпу и что есть силы стали хлестать их нагайками.

Бабы завыли, стоны поверженных слились с проклятьями. Заключённые стали табуретками бить в оконные решётки и двери камер. Казалось, вот-вот в тюрьме вспыхнет бунт. Тогда казаков срочно вынуждены были отозвать. А на площади остались лежать и сидеть множество избитых женщин. Среди них была и тётя Варя — заводила женского протеста. После этого здоровье её пошатнулось.

В суде над участниками Красноярской республики обвинение потребовало для дяди Сергея наказание каторгой.

Однако, учитывая, что он не был среди главных заговорщиков республики, что он кормилец троих детей, семью отправили под надзор в деревню Ивановку, в северную Кулунду. Местность эта словно бы специально была подобрана, чтобы склонить ссыльных к раздумьям об итогах жизненного пути и бренности существования. Речка Баган (в переводе на русский, колодка на передние ноги лошади) вилась по безбрежной степи, и не дотекая до Ивановки — пересыхала.

В автобиографии дедушки написано, что Сергей Константинович был выпущен под поруки и бежал.

Какой вариант правда?

В 1905 (сколько шло следствие? есть документы?) Петровы уехали в Ивановку.

При том, воды тут было вроде бы достаточно — куда ни глянь — озёра! Но в большинстве озёр водица была горько-солёная. С Юго-Запада в разгар лета задувал временами такой суховей, что листочки злаков сворачивались…

Лет через пять Петровым разрешили переехать на станцию Купино (только что построенное ответвление от Великого Сибирского железнодорожного пути на Юг). На железнодорожной станции дядя Сергей и работал.

1910 — переезд в Купино? Работа на железной дороге — есть эта информация в архивах?

В Купино у тети Вари родились дочь Федосья и сын Константин.

По документам потомков Феодосии Сергеевны Просняк-Петровой, она родилась 28.02.1911 в Туле. Метрика дедушки есть выше — Тула.

А в тринадцатом году тётя Варя, старшая сестра папы, умерла в Купино в возрасте всего-то тридцати восьми лет.

Скорее всего, в Туле.

Папа связывал первопричину ранней смерти сестры с жестоким избиением её казаками. Дочь Федосья, человек умиротворённый, считала, что виною тому слабые лёгкие её матери.

В статье Андрея Родионовича, которую опубликую в следующий раз, об этом он написал по-другому.

Соглашаясь с теми и другими доводами, я позволю себе предположить, что ко всему тому — это и судьба революционерки: как ни бодрилась тётя Варя, но не была она рождена для таких непосильных физических и нервных перегрузок.

Ген справедливости оказался сильнее жизненных сил …

И мне кажется, дядя Сергей это понимал.

Ему шёл сорок второй год …

Время лечит раны, а перемена мест этому способствует.

1917 — Татарск.

К 1917 году дядя Сергей с детьми в Татарске. По сравнению с Купино это местная столица. Десяток тысяч жителей, железнодорожный узел с мастерскими и депо. Станция отправляет в Европу тысяч пудов сливочного масла исключительного качества. Здесь свой банк, роскошный по местным меркам коммерческий клуб, сорок легковых и полторы сотни ломовых извозчиков.

Девятнадцатилетняя двоюродная сестра моя АНФИСА, железнодорожная телеграфистка, ещё в марте семнадцатого ощущает себя в Татарске, как хозяйка. Как-то с подругой затемно возвращалась с работы. Пристали к ним незнакомые парни, распустили руки. АНФИСА показала им приёмы кулачного боя.

Анфиса Сергеевна Петрова. Телеграфистка в Татарске — документы?

В кого она? То ли в маму, то ли в дедушку, известного в Туле кулачного бойца.

В Константина Михайловича Петрова 1824 г.р. или в Абрама Тимофеевича Ларионова (1852-1901)? Кто был кулачным бойцом?

Много интересного о Татарске тех лет рассказал мне местный краевед, полковник в отставке Григорий Скоробогатько.

Скоробогатько Григорий Сергеевич (1912-1979).

Здесь такое же расслоение общества, как и в Туле.

— Довести войну до победного конца — значит защитить демократическую Россию! -провозглашал местный банкир Л. Микриевский на митинге на перроне вокзала.

— Кому из нас нужны Галицийские земли?! — прервал его юноша в студенческой шинели, вскочивший на подножку вагона.

Тут-то и выяснилось, как понимал банкир демократию:

— Держите немецкого шпиона! — заорал Микриевский.

АНФИСА, не растерявшись, взяла незнакомого молодого человека за руку, незаметно провела его через комнату дежурного в помещение телеграфа, переодела его в форму железнодорожника и отправила ближайшим поездом в Омск.

Откуда такая информация?

Да, АНФИСА в маму, но она маму перещеголяла. Один из руководителей здешней социал-демократической парт ячейки Михалевский вспоминал, что АНФИСА участвовала в доставке оружия из Омска.

Отговаривал ли её папа от таких опасных поручений? Конечно же — отговаривал. Но в душе поддерживал …

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое декабря 1917 года красногвардейский отряд рабочих Татарска занял казарму железнодорожной охраны. Встреченный там дружным храпом, установил пост у пирамид с винтовками.

Затем солдат побудили и разъяснили им, что власть берут рабочие и беднейшее крестьянство, что теперь солдаты могут либо разъехаться по домам, либо служить новой власти.

Многие решили остаться.

Воинскую часть местного гарнизона разоружить было труднее: там отстреливались, но, в конце концов — сдались.

А под утро, несмотря на ругань управляющего банком Микриевского, некий относительный контроль был установлен и над этим учреждением. Среди большевиков Татарска не то что банкиров, бухгалтеров не оказалось. И потому решили назначить управляющим того же Микриевского, несмотря на его крики: «Вы не большевики, а босяки!».

Что бы как-то обозначить влияние новой власти на финансовое хозяйство, приказом Совдепа ограничили выдачу денег в одни руки двумястами рублями. О последствиях такого ограничения для местной экономики как-то не подумали.

Следующим шагом новой власти стала упреждающая борьба с контрреволюцией. В доме богатого купца Шпикельмана вечерам собирались недовольные. Красногвардейцы в полночь ворвались в дом. За большим столом сидело полтора десятка хорошо одетых господ, которые курили дорогие папиросы, пили изысканное вино. И, вероятно, обсуждали способы сопротивления Советам.

У одного из этой компании оказался даже пистолет. Господ этих арестовали, как заговорщиков. Не зная, что и как делать с ними, отправили их в Омскую тюрьму. А через неделю они возвратились оттуда со справками, что для революции не опасны.

Революция в Татарске так простодушна и легковерна, будто уроков 1905 года и не было.

Только через четыре месяца после провозглашения здесь Советской власти, с помощью Омского Совдепа избран совет депутатов Татарского уезда во главе с Макаром Степановичем Закриевским, где лишь шесть большевиков из двадцати семи.

Анфису берут на работу в Совдеп. Брат и сестра не знают на какую должность. Вспоминают только, что она там пропадала до поздней ночи, а ещё, что она перебирала вместо чёток цепочку из канцелярских скрепок, видимо, для успокоения души.

Совдеп Татарска или Омска? Есть документы?

Закриевский, между тем, всё-таки позаботился о росте рядов «Красной Армии Татарска», то есть Красной гвардии, до шестисот штыков, чего враги новой власти игнорировать никак не могли. А через несколько месяцев оказалось, что Закриевский был провидцем.

Омский совдеп передаёт в Татарск московскую директиву: «скорее взять хлеб в Сибири, так как взять его кроме как в Сибири, негде «.

Татарск — не Тула. Организовать хотя бы частичное возмещение изъятия зерна промтоварами здесь то ли не могут, то ли не догадываются. И продотряды сталкиваются с жестоким сопротивлением. «Мы тут живём в этих болотах и терпим эти морозы не для того, чтобы ещё отдавать с таким трудом выращенное»- орут крестьяне. А кое-где и в драку лезут.

Но вскоре случается самое плохое — застрелив красногвардейца, охранявшего склад с реквизированным зерном, этот склад сожгли.

Между тем, ещё с конца апреля 1918-го по Великому сибирскому железнодорожному пути на Восток мимо Татарска продвигаются эшелоны с будто бы разоруженными частями Чехословацкого корпуса.

Кто они и откуда? Сформировались из числа эмигрантов и пленных ещё осенью семнадцатого. К тому времени корпус этот не воевал с немцами, от которых и чехи, и словаки очень пострадали, но и от фронта не удалялся: в прифронтовых условиях пропитаться было легче. Таким образом, корпус этот приобрёл некий специфический опыт, о котором в Татарске не догадывались.

Но куда же этот корпус направился, наконец, в мае семнадцатого?

Для ответа на этот вопрос мне очень трудно подобрать слова, чтобы не выглядеть историческим хулиганом. 26 мая Советское правительство заявило о готовности эвакуировать этот корпус домой, в Чехию и Словакию через … Владивосток! Эта выдающаяся операция напоминает мне удаление полипа из носа через задний проход.

Вначале удаление это напоминает политическую идиллию. На вокзале эшелоны эти встречают с духовым оркестром. Молодые симпатичные сибирячки в солнечную погоду и тёплыми вечерами приходят потанцевать на перроне с братьями-славянами. С импровизированной трибуны звучат речи с пожеланиями успешной эвакуации. Дорогие гости при этом многозначительно улыбаются…

Известие о захвате корпусом Новониколаевска и Мариинска словно ошпарило всех в Татарском совдепе. Кто-то впал в панику, а наиболее решительные во главе с 3акриевским, включая и Анфису, лихорадочно принялись за боевую подготовку отрядов Красной Армии.

Татарского?! Совдепа.

29 мая на железнодорожных платформах, обложенных по бокам мешками с песком, выступил на Восток из Татарска отряд в семьсот штыков с пулемётным взводом и несколькими пушками.

Он с ходу очистил от белочехов станцию Чаны. А вскоре к татарцам присоединился отряд революционных венгров во главе с Кароем Лигетти. Число штыков в объединённом отряде увеличилось до двух тысяч. И началось наступление далее на восток.

На станции Озеро Карачи и на одноимённом курорте, находилось около двух тысяч белочехов. Комиссар красного отряда Эраст Михалевский (кстати, заботливый воспитатель Анфисы) вызвал по железнодорожному телефону командира белых подполковника Ралолу Гайду, из ветеринарного врача в одночасье превратившегося в полковника, а вскоре и в генерал-лейтенанта, и предложил ему без боя отправить свой отряд далее на восток.

Заносчивый Гайда ответил:

— Лучше вы, большевики, смазывайте пятки!

— Посмотрим, кто смажет раньше … — спокойно возразил Михалевский.

Утром тридцать первого мая отряд Гайды начал пешее развёрнутое наступление против красного отряда. С выставленных впереди укреплённых платформ татарцы встретили белых меткими пулеметными очередями. Это было для белых так неожиданно, что они стремительно отступили, не успев вывести со станции свой поезд, в составе которого остался татарцам и роскошный штабной вагон Гайды.

Нескольких павших в бою красногвардейцев с почестями похоронили, но настроение красных было на подъёме.

В этом бою, как вспоминал Михалевский, участвовала и АНФИСА ПЕТРОВА.

Где эти воспоминания Михалевского?

Белые отступили на девяносто километров на Восток. Закриевский, как опытный командир, не стал впопыхах бросаться в погоню, чтобы не попасть в засаду. В сторону Барабинска и Каинска решено было срочно выслать разведку. Разведотряд возглавил член исполкома Татарского совдепа Евгений Шарашин. Его заместителем была назначена АНФИСА. Согласия папы в этой фронтовой горячке и не спрашивали.

Заместитель Шарашина. Документы? Воспоминания Шарашина?

В ИАОО (Омск) нашла одно дело на одном листе «Шарашин Е.Е. КОМИССИЯ ПО ДЕЛАМ БЫВШИХ ПАРТИЗАН И КРАСНОГВАРДЕЙЦЕВ ПРИ ИСПОЛНИТЕЛЬНОМ КОМИТЕТЕ ОМСКОГО ГОРОДСКОГО СОВЕТА РАБОЧИХ, КРЕСТЬЯНСКИХ И КРАСНОАРМЕЙСКИХ ДЕПУТАТОВ, г. ОМСК» Р-230-1-939.

Об этом разведывательном рейде сохранились, к счастью, подробные воспоминания Шарашина. Сохранился и портрет Евгения — крупный лоб, широко расставленные глаза, спокойная сила воли отразилась на этом лице. Евгений был, кстати, силён и физически: в детстве он много работал в поле, а в юности — грузчиком на складе купца Рандрупа в Татарске.

Двадцать вёрст стремительного пешего пути с разъезда Кошку, куда их подбросили по железной дороге, не очень-то их утомили. Ещё издали на станции Тебисской они заметили вагоны с солдатами. Вполне можно было бы обойтись наблюдением издали, но Евгений и Фиса тут же решают, что надо побывать на станции.

Смелость такого решения ужасает меня. Объяснением может быть лишь молодая удаль Анфисы и крутой характер Шарашина. Но есть и третье объяснение — то, что когда-то простодушно называли «на роду написано». И не каждому из нас, к счастью или к несчастью, дано проявить такое высокое безрассудство.

Результат не замедлил себя ждать: на станции их мгновенно задержали. Офицер сказал, что нет времени расследовать, кто они. А потому их расстреляют без суда и следствия.

Но к подобному повороту событий они были готовы, АНФИСА изобразила жену Шарашина и жалостливо просила отпустить их поскорее к больной сестре Евгении в Каинск [с 1935 года – Куйбышев].

Им невероятно повезло. Их отпустили так же, как когда-то её маму с прокламациями. И они полевой дорогой, берёзовыми перелесками продолжили путь в Каинск.

В сумраке их нагнала гроза. В назначенном месте, на берегу озера их встретил ещё один участник разведгруппы. Был он такой же отчаянный. Ему удалось достать лошадей с телегой и глухими проселками они двинулись дальше.

Дождь не прекращался, пора было искать укрытия. И тут неподалёку от дороги они увидели землянку и в ней — тлеющие угли очага, пустые водочные бутылки и списки совдепов с адресами.

Не иначе здесь только-что была карательная группа противника, которая, судя по оставленным обоймам патронов должна была скоро вернуться. Вскоре, сквозь прозрачный звук дождевых капель они услышали неподалёку гордый, отчаянный крик: «Стреляйте, сволочи!» и нестройный залп.

По пьяному говору стало ясно, что белые возвращаются. Притаившись поблизости и дождавшись, пока каратели зайдут в землянку, по условному знаку Анфисы разведчики бросили в землянку несколько гранат. Сильным взрывом подбросило крышу. Так с врагами было разом покончено.

Откуда такие подробности?

А маленький разведотряд из Татарска продолжил свой путь в Каинск.

Для одной вылазки к этому времени они много успели наследить. Но не колеблясь они отправились дальше.

Встретившись в Каинске с командиром другой разведгруппы Гуролем, обменявшись добытыми сведениями, решили, что Шарашин с Анфисой отправятся в Барабинск. Но тут случай спутал все планы. На улице Каинска они вдруг столкнулись со старым знакомым — управляющим банком, господином Микриевским, который был очень удивлен их появлением тут и начал кричать на Шарашина:

— Что вам тут надо? Зачем вы здесь?!

Объяснение Шарашина, будто бы он тут в отпуске, ещё более усилило подозрение банкира.

Микриевский вполне мог и в Каинске, и в Барабинске легко распространить приметы Анфисы и Евгения. Да и само появление в такое неспокойное время такой заметной пары создавало большую опасность облавы на них. Потому Петрову с разведчиком Смольниковым решили сразу отправить окольным путём обратно в штаб отряда красной гвардии, а Шарашин решил добираться один другим путём, обещавшим добыть новые сведения о противнике.

Между тем объединённый отряд красногвардейцев продолжал слаженно действовать. 2 июня, после нескольких безуспешных контратак белочехов, татарцы заняли сильно укреплённую станцию Барабинск. Потери белых исчислялись сотнями человек, а в отряде Татарска было убито только восемь человек и четырнадцать тяжело ранено.

Вчера ещё такие самоуверенные белочехи сегодня были во власти страха. Появились даже перебежчики.

АНФИСА, вернувшись из разведки, успела поучаствовать в наступлении. И Михалевский в своих рукописных воспоминаниях, называет Петрову в числе лучших командиров.

Где найти воспоминания Михалевского?!!!

Очень странно повёл себя при этом Омский Совдеп: он направил в район наступления татарцев самолёт, который сбрасывал на позиции отряда листовки с призывами:

«Братья! Довольно проливать кровь! Пропустите чехословацких товарищей домой! Их там ждут отцы, матери и дети».

На такие хитроумные призывы татарцы ответили дальнейшим стремительным наступлением на восток. 9 июня основная группа красногвардейских отрядов заняла станцию Каргат, расположенную в двухстах пятидесяти километрах на Восток от Татарска. А головная их группа заняла позиции на станции ЧИК, в сорока километрах от Новониколаевска [с 1926 года – Новосибирск]. Казалось бы, ещё один стремительный бросок и ключевой город на скрещении магистральных путей будет взят! И это могло бы коренным образом изменить картину вялых уступок оккупантам почти на всём Великом Сибирском пути. А заодно и судьбу моей двоюродной сестры.

Но оказалось, что мужества и решимости для победы ещё недостаточно. Уже знакомый нам белочешский вчерашний ветврач полковник Гайда продемонстрировал в условиях надвигавшегося поражения и дипломатические способности. «На случай новых атак красногвардейцев, — записал он в дневниках, — я приказал … медленно отступать к Новониколаевску … После заключения перемирия в Мариинске (восточнее Новониколаевска, где чехов достойно встретили красногвардейцы Красноярской губернии — А. И.) я немедленно послал освободившиеся силы на помощь в направлении Каргата. Когда неприятель открыл артиллерийский огонь, в нашем распоряжении находился уже поезд пятой батареи с двумя орудиями (Томским подарком- А. И.) и подкреплением седьмого полка. Между тем из Кольчугина вернулся наш конный отряд. И мы начали наступление на Запад.

Я убежден, что продвижение невозможно, пока мы не обеспечим за собой узловых пунктов…»

Можно было бы спокойно это читать, если б не знать, что это дальше за собой повлекло…

А повлекло это изоляцию друг от друга мощных крупных сил красной гвардии Татарска, Барнаульского Совдепа и отрядов Ачинска и Красноярска. Если бы они действовали одновременно и по совместной договорённости, Гайде оставалось бы только сдаться в плен.

Но слабы были связи совдепов между собой на громадных пространствах Сибири. И нежданным гостям, пришедшим сюда с оружием под полою шинелей, удалось эти связи шутя порвать.

Число белочехов на первый взгляд внушительно. К концу мая в их эшелонах, растянувшихся от Пензы до Владивостока, было около сорока пяти тысяч солдат и офицеров. Но в расчёте на километр Великого Сибирского пути — это всего восемь штыков. Будь действия красногвардейцев грамотно спланированы из центра, можно было бы разрубить эту гигантскую змею на несколько частей.

Но белочехи действовали исподтишка и обдуманно: это они разрубили Сибирскую магистраль на отрезки и взяли их под контроль. Вдогонку им Яков Свердлов послал из Перми и Екатеринбурга, смешно сказать — около тысячи бойцов … Что же это? Намеренная уступка авантюристам большей части России?

Откровенно ответил на этот вопрос не боявшийся страшной правды Лев Троцкий: «Весна восемнадцатого была очень тяжелой. Моментами было такое чувство, что все ползёт, рассыпается, не за что ухватиться, не на что опереться … Всюду гноились заговоры. По-настоящему Октябрьская революция была проделана только в Петрограде и в Москве… В большинстве же провинциальных городов одни приходили, другие уходили».

А в конце концов, пришли белочехи.

Как рады были белочешскому мятежу разбогатевшие на армейских поставках Второй Мировой войны, на спекуляциях сибирские перекупщики и ухватистые банкиры. В честь Гайды, ставшего генерал-лейтенантом, устраивали триумфальные встречи, раскладывая по провинциальным площадям дорогие ковры. Задавали роскошные обеды, дарили именное позолоченное оружие, не оглядываясь на растущие толпы городской голытьбы.

Но самым обидным мне показалось, что в официальной истории Гражданской войны в тридцатые годы историографы тщательнейшим образом вытравили следы о боях Красных отрядов Татарска. Может быть, потому что татарцы действовали слишком инициативно, не дожидаясь из Москвы и из Омска особого разрешения? А может быть, потому что выпавшая из рук татарцев такая близкая победа слишком уж явно свидетельствовала о просчётах стратегов и их вине в отсутствии эффективного управления в самые критические дни?

После известий о падении Омска татарцы решили, что пора возвращаться домой. Положение было безвыходным, но настрой по какой-то душевной инерции был боевой.

При подъезде к Татарску с поезда увидели по обеим сторонам наскоро вырытые, мелкие окопы, какие белочехи рыть не стали бы. Оказалось, что в них засели купеческие сынки. Несколько пулемётных очередей по брустверу заставили не нюхавших пороха молодчиков разбежаться по теплым папиным домам.

Татарск, вопреки опасениям, ещё не был занят белыми. Однако, железнодорожный путь на юг, в Кулунду, оказался отрезан.

После крайнего напряжения атак и разведок навалилась чудовищная усталость.

Через день товарищи второпях зашли к Шарашину, предупредив о подходе белых. Но Евгений так разболелся, что бежать не мог. «Свои же татарские белогвардейцы на другой день собрали депутатов Совдепа в Народном доме и погнали в тюрьму …Расстояние в сотню метров показалось сотней вёрст: так усиленно работала прикладами охрана …» — вспоминал Шарашин. Но то, что увидел он дальше, было хуже страшного сна. В подвальном помещении, по колено в воде, окрашенной кровью, сидели искалеченные полулюди—полутрупы.

Не зря в песне пелось:
В последний бой пойдём за власть Советов
И как один умрём в борьбе за это…

Те красногвардейцы, кому удалось покинуть Татарск, разделившись на группы, решили пробиваться в Тюмень, к своим. Но к тысячекилометровому переходу по болотам и тайге они не вполне были готовы. Недавняя энергичная компания по изъятию хлеба окружила их лютыми врагами … Нередко на подходе к деревням встречали их залпами дробовиков.

Дядю Сергея белые не тронули: он в боях не участвовал (возраст не бойцовский) и в Совдеп избран не был. Ему было под пятьдесят, да и здоровье было не то. А вскоре из неудавшегося прорыва в Тюмень домой вернулась АНФИСА.

Татарск.

К тому времени многие товарищи её по Красной гвардии были расстреляны, а командир отряда Макар Закриевский — заколот штыками. Красногвардейцев же на Иртыше, как передавала народная молва, погружали в трюмы барж и отправляли на дно…

И отец отвез Анфису с малышами в деревню Моховую, в шестидесяти километрах от Татарска. Детям там было хорошо: ласковое солнце, трава за околицей краснела земляникой. Наконец-то у младших Анфису никто не отнимал.

Анфиса с детьми в Моховой возле Татарска.

Но незаметно пробежало лето, и с первыми ночными заморозками появился в деревне чиновник из Омска. Он взял с Петровых подписку о невыезде. В ту же ночь АНФИСА покинула Моховую.

Моя двоюродная сестра-томичка Антонина Стрелкова вспоминала, как ночью к ним постучали. А потом были поцелуи, объятья. Так тайно прибыла к ним Фиса, надеясь на возможность скрываться там какое-то время.

Но и семья Стрелковых была под пристальным наблюдением. Стрелковы до недавнего времени жили в Татарске. Об их родстве было известно.

И тогда молодая энергичная тётя Анфисы Авдотья Коновалова взяла на себя дальнейшие заботы о спасении Фисы. Беглянку уложили на верхнюю багажную полку вагона и укрыли снаружи от чужих глаз багажом.

Авдотья Абрамовна Коновалова-Петрова.

Анфису отправили в Петропавловск.

Обычно шумная днём и ночью железная дорога на этот раз показалась выморочной. На запасных путях мрачно высились паровозы с потушенными топками. За сутки по Великому Сибирскому пути проходила всего пара поездов.

В одном из них Фиса и была тайно переправлена в Петропавловск.

Почему именно туда? Может быть, потому что там временно пребывали в поисках работы родные либо друзья из голодной Тулы. Но ещё и потому, что Петропавловск был в полтысячи верст от Татарска.

От поездки этой у Анфисы осталось чувство мучительной медлительности и бессилия.

Но в Петропавловске она оттаяла душой — знакомых никого нет, а значит, и подозрений никаких.

А вскоре младшие с папой прибыли сюда за ней.

Петровы в Петропавловске.

Многоликий Петропавловск. В центре — чуть европейский, с белокаменными купеческими домами, в подгорной части — деревянный саманный, азиатский. Колокольни православных церквей перемежаются минаретами. Русская речь на рыках перекрывается отрывистой киргизской, бухарской.

Не расслабляйся путник: улыбчивый магометанин может оказаться прилежным осведомителем местной охранки, спокойно переживший Красный октябрь и Белый июнь.

Дядя Сергей взялся здесь за лужение котлов, починку замков, а если повезёт, и плугов …

Сергей Константинович — занятие.

И вот, будто из навалившихся морозов выкристаллизовалось странное слово «Колчак» …Что с ним придёт? Ещё не ясно.

Но в Петропавловске Петровым в тот раз не пожилось. Дело в том, что жили они в доме новой жены дяди Сергея, а с чувством справедливости у неё не всё было в порядке.

Как-то неожиданно рано вернувшись с работы, дядя Сергей вдруг обнаружил, что его жена кормит своих детей пирожками, а его детям покушать не даёт.

К тому времени Сергею было уже сорок семь. Возраст, когда мужик обстоятельно разбирается с семейными конфликтами. За последние полгода на него обрушилось столько невзгод…

Он тут же собрал вещи и решил попутными подводами ехать по Акмолинскому тракту.

Мне трудно представить себя на его месте, а уж тем более быть ему судьёй. Но разобравшись с этим зимним походом, я понял, что дядя Сергей на пути в Акмолинск выбрал с горяча самый трудный путь.

Лучший путь с богатыми казачьими станицами и деревнями лежал не по прямой линии: он шел на юг до Кокчетава, а оттуда делал крюк на юго-запад через Атбасар.

Сергей же от Кокчетава свернул прямо на юг. При этом вёрст полтораста он сэкономил. Но чем дальше двигалась в этом направлении семья, тем беднее были деревни, тем более открытой для ветров была местность. А бураны здесь задували такие, что на ногах не устоять.

Последние же семьдесят верст до Акмолинска на дороге деревень и вовсе не встречалось — изредка встречались пикеты с одним домом лишь для отдыха измучившихся ямщиков.

Вот на таком пикете Мукан и оказались замершие, пухнущие от голода дядя Сергей и его дети.

В Елизаветинку.

Случайно заглянувшая туда крестьянка молча всмотрелась в их лица. Ничего не сказав, ушла, а через час вернулась с лошадью, запряженною в сани-розвальни, и увезла их к себе в деревню Елизаветинка, верстах и пяти от пикета.

Её звали Наталья, её муж погиб на войне. И жила она вдвоём с маленькой дочкой. Сама вела тяжелое крестьянское хозяйство.

У Федосьи, которой было тогда лет шесть, на всю жизнь осталось ощущение тепла от хорошо натопленной печи, удивительно вкусной, очень белой лапши.

И они остались жить у Натальи. Дядя Сергей взялся за хозяйство, а сестра Маша лет тринадцати стала любимой няней Натальиной дочери.

Им повезло вдвойне: они встретили доброго человека, а за три месяца до этого в той рискованной для земледелия местности был собран хороший урожай. И душой, и телом пришли они в себя в новой русской деревне.

Может быть, надо было и оставаться там подольше. Но с наступлением весны, по настоянию дяди Сергея, решено было всей семьёй переезжать в Петропавловск.

Петропавловск.

Город встретил их на этот раз настороженно. На фонарном столбе объявление:

«Обязательное постановление управляющего Министерством внутренних дел:
Все лица, не проживающие постоянно в Петропавловске, обязаны в трёхдневный срок дать милиции точные сведения о местопребывании и составе семьи. Виновники будут подвергаться тюремному заключению.
Товарищ министра В. Пепеляев».

Этого следовало ожидать, но дядя Сергей внутренне напрягся. Не успокоило его и обращение Верховного Правителя:
«Как некогда Вера и Любовь пришли с Востока, так теперь с Востока идёт волна возрождения России – из холодной Сибири, где царит не произвол, а Закон.
Пусть все, у кого бьётся сердце, идёт к нам без страха, так как не наказание ждёт его, а братское объятие и привет. Адмирал Колчак».

Значит, Анфисе следует притаиться более, чем прежде. Как это трудно для неё, общительной и порывистой.

Сколько раз она пыталась связаться с подпольем Петропавловска. Но тщетно! Конспирация была здесь железным законом. Местные подпольщики, отправляющие под откос колчаковские поезда с оружием, могли служить теми же путейскими рабочими, не скрываясь и не навлекая подозрений. И любой, даже добрый интерес со стороны, мог закончиться крупным провалом.

Время тянулось так, что месяц казался ей за год.

Прошло лето, когда прятаться можно было на любом сеновале. Наступили морозцы октября 1919 года.

И вдруг в Петропавловске появилась сослуживица Анфисы по Татарскому совдепу – бывшая машинистка. Не скрываясь, она ходила по улицам, завязывала знакомства.

Фисе так захотелось встретиться с ней, узнать о судьбе товарищей.

Отец строго запретил ей это делать. Но она потихоньку всё-таки встретилась. И это её успокоило. И прошло ещё пару недель.

А когда с запада, со стороны станции Петухово, стала доноситься артиллерийская канонада наступавшей Красной армии, к Петровым вдруг заглянул солдат без кокарды и ремня. Рассказал, что дезертировал из колчаковской армии, и что ещё более удивительно, побывал после этого в Туле, виделся там с братом Анфисы и принёс ей от него письмо. Дядя Сергей, будучи твёрдым борцом за справедливость, человеком был доверчивым. Он велел детям позвать Анфису.

О каком брате речь? Из родных у нее был только младший — совсем ребенок — мой дедушка. Кто-то двоюродный. Кто? И откуда он мог знать про этого брата?

И как только она вошла, мнимый дезертир выхватил пистолет, а в дверь ввалилось несколько колчаковских офицеров и солдат.

Сестра Фисы, Маша, с подругой, чуть приотстав от конвоя, проводили Анфису до тюремного замка. А дядя Сергей от такого потрясения впал в тяжёлую болезнь с беспамятством.

Сохранилось письмо Анфисы из Петропавловского тюремного замка. По рассказу Андрея Родионовича она там была впервые. Значит, что это письмо — все, что осталось …